9_terik (9_terik) wrote,
9_terik
9_terik

Categories:

Латиноамериканская "чудесная реальность", советская классика и гибель Европы



Алехо Карпентьер своей книгой "Царство земное" открыл для западной литературы новое направление - магический реализм. В этом направлении мир исследуется с помощью обостренного чувства реальности. Человек, находящийся в этом состоянии, способен воспринимать элементы чудесного.

Чудесное рождается в мировосприятии литературных героев, совсем простых людей, - носителей коллективного мифологического сознания, не подчиняющегося рациональному осмыслению. «Магическое», рожденное народным воображением, переплетается с действительностью, описываемыми писателями закономерности развития латиноамериканского общества наполняются жизнью, запахом, объёмом и цветом.

Направлению магического реализма принадлежит ряд выдающихся произведений латиноамериканских авторов второй половины XX века. Великие романы Габриэля Гарси Маркеса "Сто лет одиночества", "Осень патриарха" и другие принадлежат этому направлению.

Вот что пишет Карпентьер в ведении к "Царству земному" (1949 год).

Мир чудесного, убого представленный профессиональным штукарством и профессиональным уродством ярмарочных фигляров, – неужели молодым французским поэтам еще не приелись диковины балаганов <...> и ярмарочные паяцы <...>? Мир чудесного, созданный по принципу циркового фокуса, когда рядом оказываются предметы, в действительной жизни никак не сочетающиеся. <...> Мир чудесного в литературной традиции: король из «Жюльетты» маркиза де Сада, сверхмужчина Жарри, монах Льюиса, реквизит ужасов из черного английского романа: призраки, замурованные священники, оборотни, отрубленные кисти рук, прибитые к воротам замка. <...> В своем стремлении любыми средствами воссоздать мир чудесного чудотворцы превращаются в чинуш. В ход идут избитые формулы, на основе которых создаются картины, уныло перепевающие все те же мотивы <...> Слишком много еще на свете «юнцов, которые познают наслаждение в соитии с неостывшими трупами красивых женщин» (Лотреамон), не сознавая, что мир чудесного открылся бы им в соитии с живыми. <...> Едва ли можно найти оправдание поэтам и художникам, которые славословят садизм, но отнюдь ему не предаются, восхищаются мощью сверхмужчины, поскольку страдают импотенцией, вызывают духов, не веря, что те повинуются заклинаниям, и основывают тайные общества, литературные секты и философские группировки неопределенного направления, вырабатывая для них особый язык и сокровенные цели, – которые им не суждено достичь, – но при этом не способны прийти к сколько-нибудь целостной мистической системе либо отказаться от самых ничтожных своих привычек во имя избранной веры, поставив душу на роковую эту карту.


Карпентьер бросает вызов европейской культуре. Утверждает, что она пережила себя и способна описывать лишь мёртвую реальность. Почему на его взгляд так произошло?

Но многочисленные любители пощеголять в облачении волхва, купленном по дешевке, забывают, – а в этом суть, – что мир чудесного лишь тогда становится безусловно подлинным, когда возникает из неожиданного преображения действительности (чудо), из обостренного постижения действительности, из необычного либо особенно выгодного освещения сокровищ, таящихся в действительности, из укрупнения масштабов и категорий действительности, и при этом необходимым условием является крайняя интенсивность восприятия, порождаемая той степенью экзальтации духа, которая приводит его в некое «состояние предельного напряжения». Итак, для начала, дабы познать мир чудесного в ощущении, необходима вера. Если ты не веришь в святых, не жди исцеления от их чудес <...> . Таким образом, мир чудесного, когда его пытаются вызвать к жизни в безверии, как столько лет делали сюрреалисты, – был и будет всего лишь литературным трюком, который в конечном итоге оказывается <...> малоинтересным. <...> Разумеется, из всего сказанного отнюдь не следует, что правы сторонники возвращения к реализму, – в контексте термин приобретает примитивно политический смысл, – поскольку они просто-напросто подменяют фокусы иллюзионистов общими местами «завербованной литературы» либо экзистенциалистским смакованием грубо натуралистических подробностей.


Алехо Карпентьер говорит всё это в 1949 году. Время им выбрано не случайно. Фактически, Карпентьер заявляет, что западная цивилизация пережила себя и не способна делать историю. А значит, история должна уйти от неё и прийти в другое место. Писатель мечтал, что этим местом, куда должна прийти история, станет Латинская Америка: там живут ещё люди, не потерявшие веру в чудесное, без которого история - невозможна.


«Я верю в магию реальной жизни. Я думаю, что «магическим реализмом» Карпентьер называет то чудо, каким является реальность, точнее, реальность именно Латинской Америки.»
Габриэль Гарсиа Маркес.


Интересно, что это мнение Карпентьера совпадает с оценкой молодого Эренбурга (1922 год), человек не чуждого западному миру, мечтавшего о вхождении Советской России в Европу, и написавшего книгу "Трест Д.Е.". В этой книге так описан момент смерти Европы:
Весной 1917 года, спрятавшись в трюме транспорта, Енс Боот переплыл в Архангельск. В октябре того же года мы видим его в Москве, наводящим орудия на Кремль. Высчитывая прицел, Енс бормотал:
— Попробуем! Может быть, это еще поправимо…
Енс Боот честно и стойко пытался многое исправить. Он руководил операциями по ликвидации различных консульств в Москве, дрался с французами под Одессой, и в течение четырех лет его сердце при биении ударялось о твердую книжицу, которая была не чем иным, как партийным билетом РКП, Но в 1921 году, узнав о начале нэпа, Енс Боот, который был не политиком, а всего-навсего честным авантюристом, освободил свое сердце, отослав билет секретарю райкома, застрелил на прощанье трех председателей трестов, четырех председателей биржевых комитетов и одного директора банка, вынул из кожаного футляра нужный документ и уехал в буржуазные страны.


Что почувствовал Эренбург в 1922 году, когда жил в Германии и писал книгу "Трест Д.Е. История гибели Европы"? И почему то, что он почувствовал, было неотделимо от России? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к творчеству другого советского писателя - к роману "Хождение по мукам" А.Н. Толстого.

Сергей Сергеевич, упрямо не желая замечать всей этой иллюминации, говорил вздрагивающим голосом, от которого Ивана Ильича нет-нет да продирали мурашки.
- Или мы живем только для того, чтобы есть? Тогда пускай пуля размозжит мне башку, и мой мозг, который я совершенно ошибочно считал равновеликим всей вселенной, разлетится, как пузырь из мыльной пены... Жизнь, видишь ли, это цикл углерода, плюс цикл азота, плюс еще какой-то дряни... Из молекул простых создаются сложные, очень сложные, затем - ужасно сложные... Затем - крак! Углерод, азот и прочая дрянь начинают распадаться до простейшего состояния. И все. И все, Ванька... При чем же тут революция?
- Что ты несешь, Сергей Сергеевич? Революция именно и поднимает человека над обыденщиной...
- Оставь меня в покое! Да я и не с тобой разговариваю, много ты понимаешь в революции. Она кончена... Она раздавлена, - гляди вперед носа... Советская Россия уже сейчас - в пределах до Ивана Грозного... Скоро все дороги будут белы от костей... И будут торжествовать циклы углерода и азота - вот те самые, что придут сюда утром на конях...
Телегин молчал, стоя прямо, руки за спиной, - в темноте трудно было разобрать его лицо, красноватое от зарева.
- Иван... Жить стоит только ради фантастического будущего, великой и окончательной свободы, когда каждому человеку никто и ничто не мешает сознавать себя равновеликим всей вселенной... Сколько вечеров мы разговаривали об этом с моими ребятами! Звезды были над нами те же, что при великом Гомере. Костры горели те же, что освещали путь сквозь тысячелетия. Ребята слушали о будущем и верили мне, в глазах их
отсвечивали звезды, и на боевых штыках отсвечивал огонь костров. Они все лежат в степях... Мой полк я не привел к победе... Значит, обманул!
Справа, шагах в полутораста, послышался сторожевой окрик и затем негромкий разговор. Телегин обернулся, всматриваясь, - должно быть, к Гагину, стоящему с той стороны в охранении, кто-то подошел из своих.
- Иван, а если это будущее - только волшебная сказка, рассказанная в российских глухих степях? Если оно не состоится? Если так, тогда в мир входит ужас. - Сапожков вплотную подвинулся и заговорил шепотом: - Ужас пришел, никто по-настоящему еще не верит этому. Ужас только примеряется к силе сопротивления. Четыре года истребления человечества - пустяки в сравнении с тем, что готовится. Истребление революции у нас и во всем мире
- вот основное... И тогда - всеобщая, поголовная мобилизация личностей, - обритые лбы и жестянки на руке... И над серым пепелищем мира - раздутый, торжествующий ужас... Так лучше уж я сразу погибну от горячего удара казацкой шашки...
- Да, Сергей Сергеевич, тебе надо отдохнуть, полечиться, - сказал Телегин.
- Другого ответа от тебя и не ждал!..


Разве здесь нет обостренного постижения действительности? Окружающий мир не только чудесен. Он ещё и осмысливается. Вполне рационально. Если в "Царстве земном" героями переживается история острова, то в "Хождении по мукам" - история всего мира. У Карпентьера история ходит по кругу, у Толстого - "вопрос ребром поставлен: или или". Почему советская классика осталась незамеченной? Потому что, в отличии от латиноамериканской, она была опасна? Потому что признать её означало признать историческое первенство СССР? Это понятно. Не понятно другое. Европейцы не понимали, что убивая Историю, они убивают и себя тоже? Что очень скоро после смерти Истории они рухнут под собственной тяжестью. И что уничтожение России, тем более - осуществлённое с их помощью, только ускорит этот конец? Или они мечтают об этом конце?


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments